Там, где сонные ивы целуют свинцовую гладь безымянного озера, выслеживал добычу молодой охотник. Вековой бор стоял над водой глухой стеной, но вдруг сквозь шелест камышей донесся звук, от которого заледенела в жилах кровь — не птичий клекот, а тихий, нездешний напев. Меж узловатых ветвей притаилось диво: существо с телом многоцветной птицы и лицом юной девы, чья красота была столь холодной и совершенной, что казалась выкованной из лунного света. На её коленях покоился древний пергаментный свиток, стянутый истлевшим шнуром, а острые когти сжимали его так крепко, словно хранили величайшую тайну мироздания.
Охотник подкрался неслышно, ступая по палой хвое мягкими ичигами. Он уже вскинул тугой лук, тетива натужно заскрипела, готовая послать оперённую смерть, как вещая птица медленно повернула увенчанную жемчужным венцом голову.
— Как смеешь ты, жалкий смертный, осквернять дыханием воздух передо мной? — голос Гамаюн прозвучал не громче осеннего ветра, но эхом отозвался в самом сердце охотника, выбив из него дух. — Поднимать тленное железо на меня, хранительницу судеб?
Она заглянула человеку прямо в глубину его души. Две бездны распахнулись перед ним, затягивая разум во мрак. Колени охотника подкосились, земля ушла из-под ног, и он рухнул в болотный мох, провалившись в тяжёлый, вязкий морок.
Во сне том всё было ярким и пугающе настоящим. Он увидел себя посреди выжженной степи, куда со слепым ревом ломился огромный чёрный вепрь, яростно взрывая клыками сухую глину. А у корней обугленного дуба плакали две сестры, прижимаясь друг к другу. Одну звали Правда — она куталась в белое полотно, и ткань эта сочилась чистыми слезами. Другую величали Кривда — алые одежды пылали на ней, как пожар, а глаза горели хищным, бесовским огнём. Охотник встал между зверем и девами, принял на рогатину тяжёлую тушу кабана и вырвал спасённым жизнь.
— Проси чего хочешь за спасение! — прошептала Правда, протягивая ему иссохшие ладони.
— Хочу увидеть весь белый свет, — ответил он, пьянея от собственной дерзости. — От края и до самого края, где солнце ложится спать.
Правда печально покачала головой:
— Это невозможно, брат мой. Свет необъятен, горизонты обманчивы. В чужих землях тебя рано или поздно сгубит лихой человек, обратят в рабство сарацины или заберёт чёрная немочь. Твоё желание — лишь красивая могила для живого человека.
Но тут вперёд шагнула сестра её, обдав охотника жарким дурманом пряных духов. Усмехнулась Кривда, обнажив ряд острых, нечеловеческих зубов:
— Глупость говорит моя сестра. Всё возможно под этим небом. Но путь через край земли требует платы. Стань моим вечным рабом. Жить тебе теперь кривдой: лгать без зазрения совести, предавать доверившихся, продавать веру за пригоршню монет и пить чужое горе вместо воды.
Охотник согласился, не раздумывая ни мгновения. С той поры минули долгие годы, похожие на бесконечную вереницу пыльных дорог. Он прошёл сквозь огненные пески пустынь, где миражи обретают плоть, пересёк кипящие моря на прогнивших кораблях, видел города из чистого золота и храмы, уходящие шпилями в самое небо. Он повидал весь свет, собрал невиданные сокровища и наконец вернулся туда, где когда-то качалась его колыбель.
Ни знакомых лиц, ни старых изб, ни сизого дыма из труб. Старики на завалинках не узнавали в богатом страннике былого соседа, женщины шарахались от его тяжёлого взгляда. Ибо однажды ночью разверзлась здесь жадная твердь, поглотив в ядерном огне родные дома вместе с людьми, а после затяжных ливней заполнила пустоту тёмная вода. Там, где стояла его колыбель, теперь тяжело дышало глубокое озеро.
Долго бродил странник по топкому берегу, скорбя о невозвратном. Седина посеребрила его виски, а душа ссохлась, превратившись в горький пепел. Присев отдохнуть на замшелый валун, он поднял глаза и вздрогнул. На нависшей над самой водой старой иве сидела та самая диковинная птица. В когтистых лапах она держала тот самый свиток. Развернувшийся на ветру пергамент ударил старика по глазам знакомой вязью старинных письмен: «Неправдою весь свет пройдёшь, да назад не воротишься!» Так сбылось страшное пророчество вещей птицы Гамаюн, запирая последнюю дверь в прошлое тяжёлым засовом чужой лжи.